Об оценке крупнокорпоративного бизнеса -> Журнальные публикации /рефераты статей/. -> Экономический образовательный сайт

         Это касается, в частности, одной из относительно недавно выпущенных коллективных монографий, авторы которой претендуют на обстоятельную характеристику российского крупнокорпоративного бизнеса в качестве субъекта социальной политики. Конструктивно-критические соображения на сей счет и составляют содержание настоящего сообщения.
Между тем ясно, что достоверный ответ на вопрос «должник или благодетель» невозможен без соотнесения соответствующих «дебета» и «кредита». Конечно, эта «бухгалтерская» операция в нынешних российских условиях крайне затруднена, ибо наше общество не владеет наработанными цивилизацией инструментами, необходимыми для подобных «вычислений»: у него нет ни интенции демократического контроля за властью, ни тем более навыков осуществления последнего. В такой ситуации обществу (а точнее, с учетом серьезнейших проблем с самоидентификацией и самоорганизацией, — населению) может быть известен только «дебет», т.е. социальные вложения крупного бизнеса (благотворительные акции в пользу ветеранов и сирот, именные стипендии от «олигархов», пожертвования музеям, и т.п.), наблюдаемые непосредственно, а чаще — известные из СМИ, в абсолютном большинстве являющихся еще одним источником дохода и одновременно инструментом влияния того же бизнеса и «аффилированных» с ним властных структур (что наше население, как показывают социологические опросы, осознает пока плохо). О том же, каков «кредит», а именно, какие поблажки и преференции от государства получил бизнес, и не перекрывают ли они многократно его «социальный вклад», обществу, разумеется, не докладывают.
Но ведь ученые, исследователи не только в состоянии, но и обязнаны подобный «кредит» выявлять! Почему же авторы упомянутой монографии этого не делают? Почему они, далее, не рассматривают вопрос «должник или благодетель» -щ,в более широком аспекте — с точки зрения многообразного влияния крупнокорпоративного бизнеса на доходы населения в целом? Тем более, что попытки такого рассмотрения (предполагающего выявление не только того, как в постсоветской России создавались крупные капиталы, но и того, как они приумножались и приумножаются) уже многократно предпринимались, в частности, с начала 1990-х годов — авторским активом «Российского экономического журнала»?
Так, читателям журнала отлично известно следующее. Сначала при непосредственной помощи власти (перекачивание бюджетных средств в «уполномоченные банки» и иные схемы) или при ее попустительстве (финансовые пирамиды и другой явный или закамуфлированный криминал, позволяющий массово изымать средства граждан) узкой группой лиц были за счет основной массы населения аккумулированы огромные денежные ресурсы и взята под контроль финансовая система. Затем в результате варварской приватизации и сомнительных либо откровенно незаконных сделок (вроде называемых теперь «скандально известными» залогово-кредитных аукционов) оказались присвоенными частными лицами самые «лакомые», стратегические по масштабам, ликвидности и прибылям объекты экс-государственной собственности (включая предприятия ТЭК и металлургии). При наличии ресурсов подобных масштабов поставить под контроль торговые сети, строительство и т.п. уже не составляло никакого труда. И, наконец, был пролоббирован отказ от прогрессивного налогообложения доходов, имущества, наследования и роскоши.
               Итак, крупный бизнес поэтапно не просто разбогател, но и стал монопольно контролировать все сферы, определяющие уровень жизни абсолютного большинства россиян. Действительно, во-первых, именно подконтрольные ему инфраструктурные отрасли (тот же ТЭК, кредитно-финансовая система и прочие) определяют рентабельность всей остальной российской экономики. Необузданные аппетиты российского капитала при неограниченных возможностях лоббирования его интересов делают нерентабельным, а значит, и неконкурентоспособным, весь несырьевой сектор народного хозяйства, задыхающийся от растущих тарифов и дорогих кредитов с соответствующими последствиями для занятых в его отраслях граждан. Таков в принципиальном плане «вклад» крупного бизнеса в объем текущих доходов огромной части населения страны и в объем отчислений, которые производятся с мизерных зарплат в социальные фонды.
Во-вторых, отказ от прогрессивной шкалы налогообложения доходов, имущества и наследования (вещь невиданную даже в самых либеральных развитых странах), доморощенный капитал чрезвычайно облегчил для себя бремя наполнения государственного бюджета и тем самым надежно законсервировал позорно низкий уровень доходов работников бюджетных организаций и ничтожность соответствующих отчислений в социальные фонды. Этим же — освобождением себя от необходимости платить высокие, пропорциональные доходам, налоги — он успешно посодействовал также консервации не менее позорного (в сравнении с современными мировыми стандартами) финансирования социальной сферы, в силу чего оплата услуг образования и здравоохранения (читай, формирования «человеческого капитала», свою озабоченность которым сегодня столь активно декларируют власть и бизнес-сообщество) и поддержка стариков все более тяжким грузом ложатся на «обычных россиян», в том числе упомянутых бюджетников, и еле дышащего реального сектора экономики.
        Далее, авторам труда, претендующего на научное решение вопроса «должник или благодетель», наряду с оценкой «вклада» крупнокорпоративного бизнеса в доходы большинства российских граждан, надлежало бы оценить его «вклад» в расходы населения страны. На них подконтрольные крупному бизнесу инфраструктурные отрасли влияют через постоянно растущую стоимость потребительских товаров (в первую очередь -«продуктов питания, занимающих львиную долю в структуре расходов основной массы россиян), и услуг (прежде всего стремительно дорожающих жилищно-коммунальных и транспортных), в которую включаются издержки на солярку и другое топливо, высокие проценты по кредитам, большие торговые наценки, и т.п.
        При определении «вклада» в расходы, следовало бы принять во внимание также пролоббированное в последние годы ослабление законодательных норм, касающихся охраны труда и окружающей среды, позволяющее собственникам предприятий все в большей мере экстернализировать, т.е. перекладывать на общество, соответствующие издержки. Ведь именно обществу придется нести расходы по преодолению экологических и социальных последствий деятельности получивших отмеченное послабление предприятий, их экономизма природоохранных мероприятиях и на технике безопасности.
И, наконец, нельзя игнорировать перспективно-долгосрочные последствия для страны и населения от удушения промышленности, прежде всего ее высокотехнологичного сектора: известно же, что чем выше уровень передела, тем выше накапливающиеся по цепочке издержки, связанные с расходами на товары и услуги инфраструктурных отраслей (энергетики, транспорта, кредитных организаций и др.). С тарифами, «выторговываемыми» российским крупным капиталом, говорить о «конкурентоспособности», «экономике знаний» и т.п. — значит заниматься пустословием.
      Сегодня с помощью СМИ и «говорящих голов» из экспертного сообщества населению внушают: несмотря на неоднозначность процесса перехода лучших объектов госсобственности в частные руки, новые собственники реализуют более эффективную, нежели ранее, социальную политикой тем самым компенсирует обществу моральные издержки. Однако, если соотнести, с одной стороны, размер реальных (не «распиаренных») социальных расходов российских финансово-промышленных корпораций, а с другой,— ценность и масштаб полученной ими общенациональной собственности (скажем, всего лишь годовая прибыль «Норильского никеля» превышает 1,5 млрд. долл.) и тот объем средств, который они должны были бы вносить в госбюджет (в общественные фонды потребления), будь российская система налогообложения организована так, как в любой из современных развитых стран, то возникает следующий печальный образ: превращенное в сироту население теперь облагодетельствуется копеечными леденцами.
Конечно, нелепо ожидать от бизнеса поведения пресловутой «унтер-офицерской вдовы». Но и ученым, оценивающим социальную роль нынешнего российского крупного бизнеса, нельзя, конечно, представать этакой Машей из анекдота, наивно спрашивающей у милого, «любит ли он ее или это пиар?» Равным образом им никак нельзя исходить в решении проблемы «должник или благодетель» ш характерной для обыденного сознания позиции «с паршивой овцы хоть шерсти клок».
Что касается генезиса социального партнерства, то здесь ныне чаще всего рисуется картина, оставляющая за скобками реальный мировой исторический опыт. Так, в критикуемом коллективном труде содержится пассаж, согласно которому «на Западе постановка вопроса о социальной ответственности бизнеса возникла в 1990-е годы — в связи с резким усилением транснационализации мировой экономики» Действительно, обусловленное глобализацией обострение социальных проблем внутри самих развитых странах актуализировало на Западе тему взаимоотношений государства, бизнеса и общества. Но жесткая акцентировка и абсолютизация данного обстоятельства, да еще и не в контексте анализа последних тенденций развития западного общества, а при обсуждении вопроса о социальной роли бизнеса в постсоветской России — стране, где становление (реставрация) капитализма еще далеко не завершено (завершена), исключают из фокуса внимания целые исторические эпохи, имеющие непосредственное отношение к формированию как в общественном сознании, так и в общественном бытии Запада понятия «социальная ответственность бизнеса» и комплекса сопряженных с ним норм и правил. Таким образом, у читателя возникает представление, будто «социальная ответственность» упала на западный капитал как благодать. А если принять это за истину, логично ожидать, что и с российским капиталом произойдет чудо добровольного, ничем извне не детерминированного, самоограничения. Между тем, как подчеркивает авторитетный западный ученый, уже «Германия Бисмарка, Великобритания Дизраэли, Италия Джолитти не просто нуждались в безотлагательных социальных улучшениях; правильнее будет сказать, что на карту был поставлен вопрос строительства наций» (Э с п и н г-А ндерсен Г. Снова на пути к хорошему обществу?
       Факты таковы, что в течение всего XX столетия западное, в том числе американское, общество неуклонно и последовательно «задвигало» (или, если можно так выразиться, заставляло «задвигаться») бизнес в рамки социальной ответственности — вслед за тем, как по мере развития монополистического капитализма с неизбежностью возникали чреватые катаклизмами социальные противоречия и конфликты. Еще в 1910 г. В. Вильсон призвал финансовую олигархию «шире взглянуть на вещи и усмотреть, что лучше для страны в конечном счете» (здесь и далее высказывания деятелей истории США XX в. воспроизводятся по книге Н. Н. Яковлева «Преступившие грань», выпущенной в 1970 г. московским издательством «Международные отношения»). Подобный призыв был Щ0г диктован нарастанием социальной напряженности (в том числе связанной с присоединением к недовольным «среднего класса», страдавшего от монополизации экономики); о ее степени можно судить по названию задуманной Вильсоном политико-экономической реконструкции — «Дорога от революции». А в 1914 г. появилось антитрестовское законодательство, был введен восьмичасовой рабочий день на железных дорогах национального значения. Но ряд намеченных в Белом доме мер тогда не прошел, например, был отменен как неконституционный закон о запрете детского труда в промышленности, инициированный американским президентом.
Аргументы в пользу необходимости социального переустройства все в большей мере генерировались ходом мировой истории.   В 1918 г., уже на фоне состоявшейся русской революции и революционных выступлений в Европе, Вильсон писал: «Следующий президент должен быть способен мыслить в масштабах всего мира... Мир радикально измениться, и я убежден, что правительства должны будут осуществить многое, что ныне выпадает на долю отдельных лиц и корпораций. Я убежден, например, что многие правительства должны будут взять себе все основные естественные ресурсы... водную энергию, угольные шахты, все залежи нефти и т.д. Я говорю об этом именно потому, что не являюсь социалистом. Я думаю, что единственный путь предотвратить коммунизм — провести меры в таком духе». А в одной из своих последних статей со все тем же симптоматичным названием «Как избежать революции?» (1923 г.) Вильсон, думая, разумеется, о США, анализировал причины русской революции: «Почему случилась революция в России? Единственный ответ: она была продуктом всей социальной системы... Революция была результатом систематического лишения громадного большинства русских прав и привилегий, которых жаждут все нормальные люди».Эти соображения, равно как, между прочим, и слова великого князя Александра Михайловича о том, что «каждый здравомыслящий финансист должен бы был сознавать, что пока русский крестьянин будет коснеть в невежестве, а рабочий ютиться в лачугах, трудно ожидать солидных результатов в области развития русской экономической жизни, но близорукие дельцы...были мало обеспокоены отдаленным будущим, они были уверены, что сумеют реализовать все вновь приобретенное до того, как грянет гром» (цитируется по книге: Трехсотлетие дома Романовых. Последние дни последнего царя/ Авт.-сост. Т. Сте-панчук, 3. Степанчук. — М.: ЦЭК, 1991), контрастируют с распространенными сегодня благостными описаниями социальной роли российского бизнеса в дореволюционную эпоху. Вот и в анализируемой коллективной монографии можно прочитать: «Если обратиться к истории, то в России социальное направление в деятельности бизнеса вполне сложилось уже в конце XIX столетия. В дореволюционный период эта деятельность осуществлялась в форме филантропических и благотворительных проектов: строительство школ, больниц, жилья для рабочих, и т.д.» (с. 11). Да, такое случалось, но никоим образом не решало фундаментальные вопросы распределения общественного богатства. Например, к августу 1917 г. доход 76,7 % рабочих семей в Омске был ниже прожиточного минимума, а у 52,2 %'равнялся его половине или был еще ниже; при этом реальная продовольственная корзина омских рабочих была лучше, нежели у ряда других категорий населения Сибири и Европейской России...
              Но и социалистической революции в России оказалось недостаточно, чтобы заставить западный крупный капитал всерьез умерить свои аппетиты. Первоначально Ф. Рузвельта с его идеей «баланса интересов» поддержали лишь немногие представители крупного бизнеса. Как писал в своих мемуарах миллиардер Джозеф Кеннеди, в 1932 г. он был «единственным человеком, стоившим больше 12 долларов, кто выступал за Рузвельта». О том, что заставило его сделать тогда такой выбор, Кеннеди напомнил в ходе президентских выборов 1936 г. в своей книге-агитке «Я — за Рузвельта»: «Тогда я был готов расстаться с половиной своих богатств, если мог быть уверен, что в условиях закона и порядка сохраню вторую половину ...если не улучшить положение трудящихся, революция неизбежна, ибо зачем голодному избирательное право?» И в момент, когда риск оказаться между жерновами глобального масштаба — стремительно набиравшими силу советским коммунизмом и германским фашизмом — стал очевидным, такая агитация подействовала.
Тем не менее достижение реального, существенного социального компромисса давалось непросто. Так, реализация закона Вагнера от 1935 г., гарантировавшего рабочим право на организацию профсоюзов, заключение коллективных договоров и на забастовки, столкнулась с ожесточенным сопротивлением крупного бизнеса. В 1937 г. владельцы предприятий сталелитейной промышленности в противостоянии с бастующими рабочими, требовавшими заключения договоров, пустили в ход полицию и наемных охранников; дело дошло до избиения пикетчиков, убийств профсоюзных активистов и других актов вопиющего насилия. Тогда же почти 200 тыс. рабочих-авиастроителей, занятых на 247 заводах в разных штатах страны, пришлось участвовать в захватах предприятий, принуждая собственников к выполнению законодательно возложенных на них обязательств. Наибольший резонанс вызвала борьба Объединенного профсоюза автомобилестроителей с корпорацией «Дженерал моторз», на 69 заводах которой тогда были заняты 55% из 320 тыс. автомобилестроителей. В связи с угрозой применения насилия подразделениями национальной гвардии бастующие рабочие направили губернатору Мэрфи и президенту Рузвельту телеграмму, возложив на них всю полноту ответственности за возможное крово-пролитие. В соответствии с последовавшей президентской просьбой руководство «Дженерал моторз» пошло на встречу с представителями профсоюза, итогами которой стали подписание коллективного договора, прекращение судебной процедуры против забастовщиков и другие уступки профсоюзу.
        Таким образом, басни о вдруг спустившейся на западный капитал в конце XX в. благодати «социальной ответственности», которыми ныне усиленно «кормят» российское общественное сознание, вопиюще противоречат историческим реальностям: готовность финансово-промышленных корпораций ограничивать свои аппетиты и идти на серьезные социальные компромиссы формировалась десятилетиями и в конечном счете реализовы-валась лишь под давлением сопоставимых по мощи сил «гражданского общества». В связи с этим нельзя не констатировать, что при наличии таковых, т.е. населения, способного к самоорганизации и- эффективному использованию политических институтов, концентрация частного капитала перестает быть фактором, несовместимым с «социализацией» ры-ночно-капиталистической системы
Стоит повторить, концентрация капитала и экономический монополизм не являются препятствием серьезному социальному прогрессу только при наличии в обществе иных, причем соизмеримых, центров силы. Стремление крупнокорпоративного капитала, мощных частных шрряйствующих субъектов к захвату все большей доли рынков, установлению над ними полного контроля и к извлечению на этой основе сверхприбылей само по себе неустранимо, и, если монополиям не «оппонирует» нечто столь же организованное, сплоченное и имеющее собственные (альтернативные) цели, такие корпорации вполне способны стать чрезвычайным злом: паразитируя на своем исключительном положении, они могут подавлять другие секторы экономики. Коль скоро же монополиям противостоит сильное и имеющее собственное конструктивное целеполагание «гражданское общество», у государства возникает возможность путем перераспределения сверхприбылей использовать положительные эффекты, связанные с концентрацией инвестиций, организационных и интеллектуальных ресурсов, для обеспечения устойчивого и качественного народнохозяйственного роста, одновременно нивелируя издержки от монополизации для других секторов экономики.
      Ситуация же в России сегодня, увы, отнюдь не такова. Вследствие действия комплекса социально-экономических и социокультурных факторов (анализ которых, к сожалению, не вписывается в формат научного сообщения) российское население не обладает и малой толикой той степени самосознания и самоорганизации, которая необходима для оказания давления на государство, а через него — на крупный бизнес, для принуждения последнего действовать не узкокорыстно, а в соответствии с долгосрочными интересами большинства граждан. Отсутствуют ныне и обстоятельства глобального характера, аналогичные тем, которые наблюдались в 30-х годах прошлого века и страх перед которыми стал действенным средством от социального эгоизма. Российские фигуры масштаба упомянутого Кеннеди-отца экономически и ментально встроены в глобальную элиту; судя по их охарактеризованному выше «вкладу» в развитие страны, они ориентируются на интересы внешних «игроков», вовсе не желающих выращивать своего конкурента, а значит, фактически противостоят проведению в стране сильной социальной политики, адекватной задаче создания мощной, отвечающей высшим мировым стандартам, национальной экономики.
Впрочем, в настоящий момент возникает нечто способное, похоже, заставить часть российской экономической элиты осознать общность своих интересов с интересами «простых граждан». Речь идет об усиливающейся глобальной схватке за природные ресурсы, цель которой — установление внешнего контроля над ними, а в конечном счете — отъем того, что составляет основной источник благосостояния крупного российского бизнеса. Соответствующая боязнь оказаться «выброшенным с праздника жизни» в ходе «битвы гигантов» в принципе может переориентировать отечественный крупный капитал (часть его субъектов) на внутреннее, в том числе социальное, развитие страны, без коего просто не удержать — особенно в условиях разворачивающегося кризиса — контроль над российской территорией и ее природными ресурсами.